Последние новости политики России,
Украины, Белоруссии и мира

Главная
В России В мире Украина Политика Аналитика Видео Война Карикатуры

«Много людей просто меняют отношение»: Сашлиев — об интересе к церкви, православии и диалоге с атеистами

О церкви стоит разговаривать и стоит тратить на это жизнь, считает Серафим Сашлиев, корреспондент и ведущий телеканала «Спас», автор YouTube-канала «Серафим». В эфире программы Антона Красовского «Антонимы» он поделился своим мнением о свободе слова, политике руководства РПЦ и интересе людей к православию.
 
 

— В гостях у нас Серафим Сашлиев. Мой новый кумир, я смотрю каждый раз, хотя я вру, конечно, я всё время вру, его прекрасную программу, блог на YouTube под названием «Серафим».

— Я православный блогер, правильно?

— А я не знаю. Ты православный блогер?

— Так теперь все представляют.

— Ну, а как? Ты как себе сам представляешь?

— Я. Как я? Не знаю. Просто автор YouTube-проекта «Серафим».

— Ну, вот что такое YouTube-проект «Серафим»?

— Это замечательный, беспрецедентный канал, на котором свободно говорят о религии, церкви, о христианстве.

— Ты параллельно ведь работаешь и на «Спасе»?

— Да.

— Что тебя заставило, а самое главное, кто тебе позволил на «Спасе» в твои 24 года, прости Господи, вести самостоятельную передачу, да ещё в отрыве от Русской православной церкви и начальства?

— А вот ты как раз говоришь о том, что, или не ты, кто там. Прилепин. Я уже у вас через запятую в принципе.

— Конечно, я и есть Прилепин. Я и есть Грут.

— В общем, у нас свободнее, чем у пендосов, правда?

— Ты так не думаешь?

— Я. Не знаю, но я точно знаю, что...

— Он сейчас окажется либералом тайным. Владимир Романович, обратите внимание, пожалуйста, на тайного либерала в ваших рядах затесавшихся.

— Он обратил уже внимание на меня. Мы нормально общаемся, тепло, приятельски.

— Приятельски.

— Да-да-да. В общем, в церкви свободнее, чем можно было бы подумать об этом. Во всяком случае на моем канале.

— Да? Свобода у вас там?

— На «Спасе» я имею в виду.

— Свобода?

— На YouTube-канале тем более. Ну, вот, пожалуйста. Я делаю. Никаких ограничений.

— То есть никто тебе не говорил: «Как ты смеешь, мразь малолетняя, делать что-то самостоятельное?» Наоборот, тебе помогают. Приходит к тебе владыка Тихон Шевкунов.

— Помогает ли он мне — я не знаю. Но он приходит. Просто откликается, то есть секретов тут нет особо никаких, на приглашение.

— Как тебе пришла идея в голову сделать свой самостоятельный продукт и почему он не идёт на «Спасе»?

— Мне хотелось, слушайте, мне 24 года всего. На Спасе я 2,5 года. До этого какого-то особого журналистского опыта у меня не было и нет. И поэтому подумать о том, что мне нужно делать свой проект и кто-то выделил бы средства — это наивно. Хотя я пытался, в общем, об этом заговорить. Мы что-то об этом думали.

Всё-таки «Спас» — это, очевидно, официальный канал Русской православной церкви, и это совсем другая степень просто ответственности за слово, я думаю, за то, что оттуда звучит.

— То есть ты решил сделать что-то веселенькое, да?

— Да, я решил похулиганить.

— Это вот хулиганство, да, называется?

— А как ещё?

— Посадить писателя Архангельского, тоже пожилого, и митрополита Тихона вдвоем и поговорить о февральской революции.

— И о Навальном. И владыку Тихона мы же спрашиваем о том, сажал ли он Серебренникова.

— И что? Он говорит: «Нет, я не сажал. Нет-нет, это не я».

— Это наглая абсолютно чушь. Да, наглая, подлая, оскорбительная чушь. Вот как он ответил.

— Да?

— Да.

— А думаешь, не сажал он Серебреникова?

— Я уверен, что не сажал.

— Нет?

— Ты знаком с ним?

— С кем?

— С владыкой Тихоном.

— Я с Серебренниковым знаком.

— Что, сажал?

— Я понятия не имею.

— Я тоже понятия не имею, но есть вот просто у каких-то людей ощущение.

— Я так скажу. Всё-таки в нашей стране, несмотря на то, что, конечно, суд инквизиции у нас работает. Как и любой нормальный суд инквизиции предполагает гражданскую ответственность. Всё-таки приговор выносит государство, то есть владыка Тихон при всей своей влиятельности, вне всякого сомнения, посадить Навального не мог. Посадил Навального кровавый режим.

— И не хотел, думаю. Не только не мог, но и не хотел.

— Не Навального, Господи. Я уже плохо, желаемое выдаю за действительное. Хотя Навальный сидит. Господи. Все мои мечты сбылись.

— Да. Владыка у нас назвал Навального искренним, между прочим.

— Господи.

— Искренним. Но вот, к сожалению, не понимающим...

— Что вы там устраиваете? Какой-то ад вместо рая.

— Почему?

— Ну что это вот Навальный и искренний? Что вы там все... Зачем это Шевкунову всё нужно?

— Мне важно, что это может произнести предполагаемый духовник Путина. Он может такое сказать.

— А он духовник Путина?

— Хрен его знает. Думаю, да.

— Да?

— Да.

— А думаешь, Путину нужен духовник?

— Я думаю, что Путин не церковный человек и он относится...

— Тогда зачем ему духовник?

— Ну, они в таких отношениях близкого общения, это можно, наверное...

— То есть он ему говорит типа: «Тиш, понимаешь, такая у меня история...»

— Нет. Ты слышал, как Путин сказал, что «молитва Бога», что-то такое, «за нас, Бог за нас помолится...»

— Всевышний. Он говорит Всевышний.

— Да. Как-то так, да. Ну, это, в общем, довольно забавно для тех, кто всерьёз увлечён жизнью церкви.

— То есть Путин, ты считаешь, вообще в этом ничего не понимает?

— Крайне мало. Думаю, почти ничего.

— Но тем не менее он всё время об этом думает и говорит. Если он об этом говорит самостоятельно, значит, очевидно, что он об этом думает.

— Я думаю, что для него церковь - это такая пуговица на камзоле государства. Внешний атрибут, не больше.

— То есть он как Пётр Первый, да?

— Надо подумать об этом сравнении. Не знаю.

— Ты же умный. Ты же наверняка думал об этом.

— Какой умный? Да кто я? Ты же не смотрел нашу программу. Ты не можешь понять, умный я или нет.

— Ты же даже премию какую-то от Путечки получал.

— Посмотри какой. Я от Путечки... А не губернатора там было?

— Нет, президента.

— Всё-таки, да. Смотрите. Подготовился. Да. И я горжусь этим.

— Вот. Так всё-таки к владыке Тихону...

— Я занимался театральной деятельностью.

— Нет, подожди. Давай вернёмся к владыке. Значит, ты говоришь, что он его не сажал. Но он, действительно, как ты считаешь, ну, переписка же вскрыта вот эта, Тихона и Мединского, где Тихон пишет Мединскому, да, что-то про гадости, или Мединский пишет Тихону.

— Это не связано с мерами. Ему может быть что-то отвратительно, неприятно и так далее. Вот он привёл пример в этой же программе про «Тангейзер», что всё было сказано открыто в этом случае церковью, недовольство и так далее. А причём здесь какие-то конкретные меры и просьба настоятельная, полномочия вообще посадить человека архиерею. Это странно.

Он же сказал, кстати, о Pussy Riot ещё разок, но очень неожиданно, с точки зрения многих, потому что он так вздохнул и сказал: «Не хотелось бы идти против корпорации, но в церкви разные мнения на этот счёт». И кто-то настоятельно просил о том, чтобы их не сажали.

— И это типа не я. Я такая...

— Я думаю, что он просто явно намекнул на то, что в церкви действительно самые разные голоса на самом высоком уровне о Pussy Riot.

— Ну, они везде разные, очевидно, на самом высоком уровне, в том числе и о Pussy Riot.

— Это замечательно. Мне важно, чтобы это было произнесено, чтобы люди понимали, что не всё так скучно, так примитивно. Просто церковь — это...

— Вот вернёмся к этому разговору о непримитивности Русской православной церкви после отбивки.

— Почему у меня не может быть президентской премии?

— Подожди секунду. Почему не может? Я тебе сказал, что у тебя президентская премия.

— Да. А ты так как будто бы это двойные стандарты.

— У тебя, может быть, президентская премия. Я, наоборот, когда прочёл про это, я подумал: «Господи, какие же есть ещё умные люди на планете».

— Это нормально. Это же не двойные стандарты. Сложно относиться к президенту.

— А ты сложно относишься к президенту?

— Да.

— А что сложного в твоем отношении президенту?

— Как сказал владыка Тихон в нашей программе: «Он надоел». Ну, как, Путин...

— Значит, владыке Тихону надоел Путин.

 Он сказал про Николая II, а я так нагло провоцирую. Сейчас я подставляю, может быть, владыку, не знаю.

— Конечно, да. Сейчас будет истерика, ты не представляешь...

— Ужас. Я не хотел. Простите меня, владыка. Чего? Путин? Да скучно просто слушать его. То, что он говорит. Всё, что происходит вокруг него...

— А весело-то что?

— Что весело?

— Да. Вот что было бы весело? Есть же вопрос такой: а кто если не Путин? Вот ты говоришь: «Путин норм, но скучно». А что весело-то было бы?

— Я занудный в этом смысле человек. И я так увидел, что у нас демократия, предполагается плюрализм парламентский, правильно?

— Я не знаю.

— Я подозреваю, что да. И мне как-то просто кажется честным что-нибудь такое и строить и к этому двигаться.

— Ну, может, мы к этому движемся, просто не надо двигаться семимильными шагами-то.

— Да неважно шагами. Важно просто фиксировать ложь, лицемерие, двойные стандарты, бред. Я вот, кстати, спрашивал у этого, как его зовут, который до женщин домогался, депутат.

— Леонид Слуцкий.

— Депутат ЛГБТ хотел сказать. ЛДПР. Леонид Слуцкий.

— Он, кстати, вот как раз совершенно не ЛГБТ. Может быть, один из немногих не ЛГБТ.

— Я говорю, ну, какая либеральная демократическая... Мне кажется, вообще в этих вопросах и надо быть таким наивным: «Подождите, вы же церковь, так написано здесь». Вы же либеральная, демократическая партия, значит, наверное, как-то эти ценности следует исповедовать вам или как?

— Что демократичнее сейчас: русское государство или русская церковь?

— Я думаю, что, если подразумевать под демократией вот этот плюрализм, возможность разных мнений, конечно, в церкви очень в этом смысле свободно. Может быть, не публично. Может быть, какие-то официальные спикеры, разумеется, очень сильно выбирают, что они говорят и прочее. Но по части... Просто я столько всего слышу в монастырях, в приходах, мне это так нравится.

— Что ты там делаешь? Как ты вообще там оказался?

— В монастырях, в церквях?

— Ну. Вообще на «Спасе» своём, и блог своей «Серафим» делаешь. Вот каким образом? Ты молодой человек, симпатичный. Зачем тебе всё это нужно?

— Я верующий, Антон.

— И что?

— Во Христа.

— Ну и что? Но это не значит, что надо все время тусоваться по монастырям, работать на «Спасе».

  • © RT

— А что ещё делать?

— Не знаю.

— Вот опять же скучно. Всё  другое посредственно. Оно о какой-то полужизни для меня.

— Как ты стал верующим человеком?

— Родился в православной семье, но...

— То есть тебя натурально назвали Серафимом, да?

— Хотели назвать Тарасик, представляешь? Бабушка.

— Господи.

— Бог миловал.

— Украинская бабушка, небось.

— Кстати, она нет. Она из Смоленщины. А украинец — муж её. Ну, вот в какой-то момент... С чего? В принципе была такая церковная жизнь. Нам было хорошо на приходах. Для нас воскресенье был праздник. Ну то есть я вообще... Прекрасные священники, не тупые, интересные, которые со мной разговаривали на моём детском, потом подростковом языке. Понятно, к 18 ко всему этому охладел. Вот. Умирает однажды мой преподаватель. Ему 33 года, по-моему, было, Алексей Дадонов. И это было — вот сел на кресло и умер, представляешь?

— Преподаватель где?

— В театральной студии, в которой я занимался. Как сказать... За деятельность, за которую я получил президентский грант.

— Это в Жуковском, да?

— В Жуковском, да. Умирает преподаватель совершенно внезапно. Просто вот на кресло садится, и его нет. Меня это тогда потрясло и испугало. Я вообще не понял, что происходит, не понял, зачем. Зачем я живу? Зачем к чему-то стремиться, делать карьеру и прочее? Начал какими-то вопросами задаваться. Я же церковный. Вообще как бы церковь может дать ответ на это, на эти мои претензии и вообще религия на эти мои упреки в каком-то смысле Богу. Ну и начал читать. Я не знаю, Коран, Докинза и Библию, и похаживать в церковь, как-то всё для себя это открывать понемножку.

И понял, что да, церковь может. Мне ответила, меня убедила и повела за собой. И пока вот, чем дальше, тем больше в этом убеждаюсь, что это действительно так, и это интересно, то есть действительно интересно заниматься сутью вещей, а не как в каких-то декорациях обсуждаем, я не знаю, политику или...

— Но ты же именно в декорациях обсуждаешь политику. И «Спас», и твой «Серафим».

— Как я обсуждаю политику на «Спасе»?

— Ну, неважно. Это же все равно политика. Это всё люди, мы все делаем информационно-развлекательный контент в некотором смысле.

— А политика тут причем?

— Да это то же самое, господи. Что там на «Спасе» обсуждают? Владимир Романович Легойда обсуждает на «Спасе» с Владимиром Олеговичем Потаниным ну и дальше, Ну, камон.

— Ну, слушайте, Потанин. Я ездил на протесты в Екатеринбург.

— Да, вот мне уже подсказывают в ухо.

— Ты знал, что у нас новости есть на «Спасе»? Я в них работаю.

— Да. Но вы же наверняка такой полноценный канал. У вас наверняка должны быть новости, иначе канал не сможет существовать. Нужно же производить дешёвый продукт, поэтому новости есть. И ты был в Екатеринбурге, на протестах против строительства храма что ли на пруду?

— Да.

— И что? И ты понял народ?

— Да.

— И ты против строительства храма? Хороший же храм был, красивый.

Также на russian.rt.com О храме и сквере: что мешает договориться активным горожанам в Екатеринбурге

— Там? Это не мое дело как горожанина не Екатеринбурга, но я, конечно, сочувствую ребятам, которые вышли, в принципе их могу понять. Другое дело, что...

 Да они вышли, просто потому что им хочется выйти, им некуда там ходить в Екатеринбурге. Им всем хочется куда-то выходить. Вот как тебе 24 года. «Мне скучно», — говоришь ты. А мне вот 46 лет. Мне уже не скучно. Всё отлично. Подольше бы посидел Владимир Владимирович Путин.

— А ты не от скуки здесь работаешь?

— Нет, я здесь работаю не от скуки. Я здесь работаю, потому что мне здесь, в это невозможно поверить, но люди с возрастом меняются и остаются старыми ретроградами. И мне здесь очень комфортно. Я собираюсь делать такой русский Fox.

— Ну а твой дискомфорт, о котором ты говорил типа, что я не могу никак жить с этой репутацией. Что-то с Бояковым вы там... Кстати, упрёк!

— Подожди секунду. Во-первых, вопросы здесь задаю я, но я с удовольствием с тобой поиграю в спарринг-партнера.

— Ой, не-не.

— Нет, у меня нет дискомфорта вообще никакого. Я как бы Эдику говорил по этому поводу. У меня есть дискомфорт, когда тебя все ненавидят. А это проблема как раз вот людей, которые якобы от всего устали. Вот я вчера выложил фотку свою, вчера был день рождения Маргариты Симоньян (программа вышла в эфир 7 апреля. — RT). Я выложил свою фотку с Ритой в своём Instagram. Сразу 400 человек отписались, и люди начали комментить: «Тварь. Поскорее бы она сдохла». Вы ни разу не видели ни одного её продукта, который она делает. Никто никогда не видел RT, потому что RT — это RT Испания, RT Германия, RT Франция.

— Я про «Спас» ровно то же говорю. 

— «Спас» хотя бы по-русски, его можно посмотреть. Но вы, тупые мрази, вы же не смотрите испанский RT. Вас же не интересуют перуанские новости или программа El Zoom. Вы не в курсе этого вообще, но при этом вы говорите  RT помойка, отрубленные ручки, мальчики какие-то там распятые. Но это не RT всё. У вас какая-то аберрация сознания. То есть вы придумали для себя врага, которого вы таким образом материализовали. В этом смысле я просто очень хорошо всё это понимаю. Я был всегда врагом для всех. Я уже с этим свыкся. Мне норм. Ещё раз говорю: в этой позиции врага всем я очень хорошо себя здесь чувствую на маленьком, не федеральном и при этом свободолюбивом, гордом канале RT.

— Так я про «Спас» то же самое говорю. Никто не смотрит. Никто не смотрит, и просто на каких-то своих, я не знаю, на чём... У меня по-разному студенты, я не знаю, кто-то ещё реагируют на мою работу на «Спасе».

— Как ты пришел на «Спас»?

— Кастинг ведущих объявили.

— Зачем ты вообще? Нормальный человек не пойдет на «Спас». Вот мы начали, пока ещё не началась программа с того, что я тебя однажды послал. Ты меня позвал в программу как раз Легойды.

— Нет, не Легойды.

— А кого? Это не Легойда был?

— Это не Легойды программа.

— Господи, простите меня, пожалуйста. Это как раз подтверждение факта, что я не смотрю «Спас».

— Во-во. Да. И чего? Вопрос-то в чём? Почему пришёл на «Спас»?

— Как ты пришёл на «Спас»? Нормальные люди же не ходят на «Спас».

— Так я же говорю. В церкви интереснее.

  Нет, ну, в церкви, ещё раз тебе говорю. Церковь — это не «Спас». «Спас» — это какое-то ООО-шка, которая... Это всё равно, что сказать, я бы тебя спросил: «Зачем ты пришел в бытовой комбинат «Софрино» производить свечки?» Ты бы сказал: «Церковь — это интересно». Но это не церковь. Это завод. И «Спас» — это та же самая история. Это завод.

— Конечно нет. Ну, с чего ты взял?

— Или там: «Я пошёл водителем к митрополиту Тихону». Это не церковь.

— На «Спасе» миллион программ. Я говорю о том же, о чём говорю в жизни. Я выхожу с работы в пятницу, в субботу, еду на Всенощную. На «Спасе» я делаю документальный фильм о православной церкви в Таиланде делал.

— Господи. Небось бесплатно съездил в Таиланд.

— О Дмитрии Смирнове. Кстати, я делал к 40 дням, и там можно копаться, творчески интересно это подавать. У меня Смирнов в этом фильме ни разу не появился в кадре.

 Неважно как. Ты сейчас не отвечаешь на мой вопрос. Ты говоришь: «Спас» — это такой прекрасный канал», рассказывая уже о том, как этот «Спас» выглядит изнутри.  Когда объявили кастинг ведущих, ты должен был на этот кастинг прийти с улицы.

— Да.

— Как ты про этот кастинг узнал? Зачем ты решился на него пойти?

— Вот я тебе рассказал про препода, который...

— Да, умер.

— Да. И я начал поглядывать ответы священников, что-то ещё. Там же отец Олег Стеняев, отец Дмитрий Смирнов, Ткачёв, Уминский — разные люди приходят. И просто послушивать их. Где-то в соцсетях листаю, увидел обращение Корчевникова: «Набираем ведущих, ищем на канал». Думаю: «Почему нет?»

И повторюсь, мне кажется до сих пор, что именно о церкви стоит разговаривать, стоит тратить на это жизнь, потому что тебя может в любой момент не стать, как случилось с моим преподом. И это нужно делать именно о самом главном, искать, как это интереснее подавать, как это живее.

И по «Спасу», значит, и по поводу «Спаса», и по поводу YouTube-проекта кучу народу пишет. Даже смотрит атеистов дофига. Много народу просто меняют отношение к церкви, что всё не так плохо. Там гораздо интереснее люди, чем мы думали, гораздо живее дискуссии, чем на многих других каналах.

— Зачем, повторяю вопрос, ты вместе со «Спасом» сделал свой вот этот бложик? Он более свободный, чем «Спас»? значит, на «Спасе» многое невозможно?

— Это мое личное дело, то есть вот этот YouTube-канал — мой личный продукт, и здесь я могу себе позволить совсем всё. А понятно, «Спас», ты же не все себе можешь позволить на RT.

— Абсолютно всё. Всё, что я хочу. Вот.

— Ну вот и начинается вот это вот.

— Нет, секундочку. Понимаешь, в чём проблема, у тебя такая же претензия ко мне, как мне кто-то пишет: «А вы можете сказать колонку, какой прекрасный Навальный?» Могу, но я не буду этого делать, потому что я так не думаю. Я поэтому и работаю здесь, потому что я думаю ровно так для этого места. И если бы я не думал так, я бы здесь не работал. Я бы, наверное, работал на телеканале «Дождь» , возможно, если бы меня этот прекрасный уникальный журналистский коллектив, так сказать, приметил, что вряд ли.

— То есть в том, что ты думаешь и что мог бы сказать и хотел бы, нет ограничений никаких?

— У меня нет.

— Абсолютно.

— Нет. Но я не начинающий журналист. Я дедушка, я как Познер здесь.

— У нас был, кстати, Познер. Ты смотрел?

— Да, у вас Познера я не смотрел, но я увидел, что это самое большое количество просмотров.

— Нет, не самое большое.

— А что самое большое?

— По-моему, у Варламова больше, хотя могу путать.

— Но, Познер же был у тебя.

— Да.

— А Варламов был у тебя тоже?

— Да.

— Или он был в «Не верю» все-таки?

— И там, и там. В «Не верю» я его пригласил.

— Неважно, кто кого пригласил. Меня интересует...

— Да. Но к тому, что это в том же ряду люди. Почему? Ну, потому что можно делать в большом количестве, что я хочу, то, как я хочу...

— Что можно делать на твоем канале, чего нельзя на «Спасе»?

— Просто ни с кем ничего не согласовывать.

— А на «Спасе» надо согласовывать?

— Согласование — это нормальная вещь. Нормальная для любого канала.

— Я не знаю, я не пробовал.

— Я думаю, что нормальная. Я подозреваю, что это редакция.

— А что приходится согласовывать? Что такое согласование? Я честно спрашиваю. Я не знаю. Просто у меня согласовывают, я не знаю.

— Вот название фильма согласовывал про отца Дмитрия Смирнова.

— Как он называется?

— «Жаждущий правды».

— Господи прости.

— Вот-вот.

— Какая пошлятина.

— Хороший фильм. Посмотри.

— Ты придумал?

— Да.

— Кошмар.

— Я пошлый человек. Вообще это ужас. В этом отношении. Значит, и вот такие какие-то вещи. Ну, согласовать название.

— А ты считаешь, что названия должны быть пошлыми?

— Я считаю, что это допустимо. Патетика всегда допустима граничащая. Может быть, с пошлостью в некрологах. Можно,  можно позволить поговорить об этом таким языком о человеке, но это всегда очень сложный разговор, как и в принципе разговор о христианстве.

  • Протоиерей Дмитрий Смирнов
  • РИА Новости
  • © Кирилл Каллиников

— А как тебе вообще покойный отец Дмитрий?

— Да классный дед.

— Он же сумасшедший был.

— Не знаю, не думаю. Просто классный тролль, как ты.

— Ну, подожди. Классный тролль, я всё-таки в отличие от отца Димитрия не являюсь пастором человеческим. Я просто сотрудник небольшого государственного канала, а он всё-таки был даже председателем отдела очень странного по взаимодействию с ментами и прокурорами. Вот. И всё, что он говорил, тебе не кажется, что это наносило чудовищный урод Русской Православный... Урод... Господи, урон Русской, тоже оговорка по Фрейду, Русской православной церкви?

— Нет, судя по тому, сколько людей пришло на его похороны, сколько ходило к нему в храмы.

— Ну, может быть, гораздо больше ушло вообще из церкви всего.

— Лучше быть, как там...

— Горячим-холодным, да?

— Ну, а почему нет? Конечно. Главное, что это было, вот с этими бесплатными проститутками.

— Апокалипсис цитирует у нас Серафим Сашлиев.

— Да. С бесплатными проститутками. Это же так задело. Кто-то подумал об этом, может быть, впервые. Задело самолюбие. Я думаю, что это вообще способ задуматься, конечно, как-нибудь очень-очень неполиткорректно сказать о том, о чем ты думаешь и о правде Христовой по большому счету. Он же её доносил. То есть я, разумеется, не со всем согласен, не со всем подписываюсь.

— А с чем ты не согласен?

— У отца Дмитрия?

— Да.

— Я не очень согласен с... Да много там было. Может быть, где-то чрезмерно о том, что нужно быть многодетными обязательно, хотя у меня у самого 22 ребёнка в семье, братьев и сестер. Я понимаю, что это прекрасно, но вот само навязывание...

— 22?

— Да. 22.

— То есть твоя мама родила 22 ребенка?

— Моя мама родила четверых. Остальные приемные и усыновленные.

— А, у вас приёмная семья.

— Да-да-да.

— И это хорошо? Сколько тебе было лет, когда появился первый приёмный ребёнок?

— В классе шестом-седьмом.

— То есть 12?

— Вроде того.

— А приёмному ребенку сколько было?

— У нас они так сменялись. Как сказать, меня и воспитывали, и пеленали во многом люди из интернатов, которых мама просто брала на каникулах к нам в гости.

— Зачем?

— Просто там лет 30-40. Такие хорошие ребята, котором одиноко, плохо, грустно в интернате. У матери такое сердце.

— А чем твои родители занимаются, прости?

— Мама занимается благотворительным фондом «Русская береза», кстати.

— Да, точно. А чем он занимается?

— Помощью детям-сиротам, храмам разрушенным, кстати, старикам, инвалидам и прочим-прочим.

— То есть всем?

— Всем. И очень-очень добросовестная организация.

— А отец?

— Отец — там же, в этой же организации. И собственно, чего? Она с таким сердцем. У нас полно животных, кошек. У тебя сколько? 2 собаки?

— У меня два дома и ещё на даче три, по-моему.

— У нас собаки три, котов четыре, попугаи, рыбы и так далее, и многие из них — это просто на скамеечках где-то мамой подобраны и принесены в семью. Просто ты спрашивал, почему это хорошо. Потому что есть возможность помочь как-то людям и детям, которые в очень тяжелых условиях. Вот пять мы взяли в прошлом году, у них мать сгорела заживо. Их отправили в детский дом. Мама их к нам вызволила оттуда в семью. И люди, которые вот такую травму наблюдали в своей жизни, потерю матери при таких жестких обстоятельствах, они получают возможность здесь, в каком-то тепле, заботе, любви, кстати, и в церкви, выкарабкиваться из этого психологически. Они всё чаще улыбаются...

— Они живут у вас теперь в семье?

— Да.

— Никуда не делись? Сколько им лет?

— Самому младшему три или четыре. Старшей 13 вот исполнилось.

— И они у усыновлены или они...?

— Приёмные.

— Это что? Это опека?

— Это опека, да. Вот это просто очень классно, это очень здорово.

И я сам хочу тоже большую семью себе и приёмных в том числе, потому что видишь, как меняются люди? Всё чаще действительно дети улыбаются, их здесь любят, о них заботятся и прочее-прочее. Мне кажется, что это очень такое христианское занятие и, если можешь помочь-помоги. А у нас же такая с этим задница, вот вообще с этими детскими домами, с приемными детьми. Вообще сама ситуация, когда ребенок... Вот одного мы Рому взяли, там видеоролик, где он рассказывает, блин, о своих увлечениях и так далее, «возьмите меня» — это такая...

— Ему сколько было? 13? 15?

— Ему было лет пять.

— Пять?

— Да. Мне очень тяжело было смотреть на эту историю. Ещё тяжелее маме, поэтому его взяли, точнее, сестре. И вот они у нас растут, куча кружков, куча всяких увлечений и так далее. И вырастают, уже кто-то поженился.

— Ты где учился?

— В Финансовом университете при Правительстве Российской Федерации бакалавриат. Московский государственный университет имени Ломоносова магистратура. Сейчас ВГИК.

— Чего?

— Магистратура Виталия Товиевича Третьякова.

— Это журфак что ли да? Это телевизионная группа?

— Да-да-да.

— Во ВГИКе что?

— Во ВГИКе искусствоведение первый курс.

— Зачем идти в искусствоведение? Зачем бессмысленно образование тебе?

— Кино-, теле- и другие экраноискусства там направление.

— Вот зачем? Ты же уже закончил магистратуру в МГУ фактически идентичную. Тебе никто не запрещает смотреть Годара.

— Послушать умных людей.

— Ты считаешь, что во ВГИКе есть умные люди?

— Я думаю, да.

— Много?

— Я на заочке, кстати, поэтому...

— Поэтому не удаётся.

— Меня ещё в армию могут забрать во вторник. Представляешь?

— А в церкви много умных людей?

— В церкви достаточно. Ты, кстати, говорил даже в переписке, что всё с этим плохо. Ну, в моем окружении достаточно умных, интересных, разных людей.

— Нет. Я вот, смотри. Я же тебя не спрашиваю про твое окружение. Очевидно, что человек может для себя создать свой собственный мир и в нём достаточно комфортно себя чувствовать. Я тоже создал для себя тоже какой-то комфортный мир, ни с кем не общаюсь, взял себе собак и в принципе счастливо живу. Но я тебя спросил в целом в церкви. Ты же работаешь на одном канале, делаешь другой видеоблог. Ты каким-то образом это анализируешь.

— Я думаю, что по-настоящему каких-то неравнодушных и стремящихся найти язык, скорее, с нецерковными людьми – вот это проблема. Не знаю, насколько это связно с умом вообще людей. Я точно знаю, что есть люди, в том числе архиереи, которые публично говорят примитивно и скучно, а в личном общении очень интересные.

— А почему?

— Ну, такое отношение к своему служению.

— Почему?

— Ощущение, что нужно...

— Быть скучным, начальником официальным.

— Понимаешь, почему скучно...Не потому что люди намеренно такие...

Я думаю, что это ошибка восприятия вот этого служения, сложно говорить о самом главном не пошло. Опять же о любви. Пойди поговори так, чтобы это тронуло. Или я сейчас говорил о благотворительности, о семье, о наших приемных. Ну, это всегда вот одинаковые слова, которые мне лично вообще сложно всякие ролики смотреть по благотворительности и прочему. То же самое Бог. Сложно говорить о нём так, чтобы это трогало людей. Это кажется очень необъятно большой темой, для которой не находишь подходящих слов, и люди начинают...

— Поэтому ты говоришь как отец Димитрий Смирнов или как отец Всеволод Чаплин, да?

— Как Ткачёв.

— Кто это?

— Отец Андрей Ткачев? Правда не знаешь, кто это?

— Нет.

— Его называют после Смирнова таким последним оплотом.

— Последним адским троллем, да?

— А ты не слышал, у него там много?

— Ну, я, может, слышал, я просто уже не очень слежу.

— Много и скандальных в том числе.

— Я помню был такой сумасшедший Шумский, который писал какие-то адские колонки, фотографируясь в рясе с орденами. И всё. Я вот как умер Чаплин, я так перестал следить за всем этим уже. Просто к отцу Всеволоду хорошо относился, в первую очередь, потому что все плохо.

— Я видел, ты что-то там написал у себя.

— Я же против всех. Вот. И потому что я чувствую родственную душу, разумеется, но вот с отцом Дмитрием мы не были. Я не чувствовал в нем родню. Вот ты говоришь: «Он был тролль и такой же, как ты». Как раз отец Всеволод мне казался всегда хорошим человеком. Отец Дмитрий не казался.

— А мне казался, в личном общении тоже. Думаю, очень искренний, настоящий.

— Ты бы, если бы тебе пришлось выбирать духовника самому из двух, выбрал бы Смирнова или Уминского?

— Я? Уминского.

— Почему?

— Мне нравится, и мне, я же говорил уже про Смирнова, что я не могу сказать, что мои взгляды тождественны его взглядам. Я просто считаю, что это искренний настоящий человек. Это же разные вещи. Уминский по взглядам ближе ко мне.

— То есть интеллигентный, московский...

— Интеллигентный, при этом очень живой. Не сухой. Это всегда формулировки, значит, как там... Церковь должна стать матерью... В смысле... Как же там фраза-то звучала? Короче, очень живой, настоящий, он там сказал: «Я понял, что любовь — это не химия. Красота — это не случайно».

— Это Лёша сказал?

— Да. Это его мотив прихода в церковь в свое время был. Меня это тронуло. Меня это коснулось и продолжает касаться его проповеди. Поэтому да, как духовник он мне, пожалуй, ближе. Мне нравится, что он все эти письма подписывает.

— Какие?

— По митингам, по протестам, что он такой вот: мы, священники...

— Нравится?

— Да.

— А он подписывает письма какие? В защиту узников что ли?

— В защиту узников. В защиту, помнишь, московских протестующих? Было большое письмо у них, письмо священников. Тебе вообще пофиг, не интересна жизнь церкви?

— Нет, мне не интересна жизнь узников, сорян.

— Письмо было громкое просто.

— Нет, ну, наверное, тогда просто столько вокруг меня происходит ежедневно историй. Действительно, я, ещё раз говорю, у меня профдеформация. Я не люблю всю эту уличную ботву. Я считаю, что блажен, кто смолоду был молод. Блажен, кто вовремя созрел.  Тебе нравятся митинги, да?

— Я, понимаешь, юный человек. Мне кажется, ну, можно, ребят.

— Да, можно-можно, разрешаем.

— Вот эти вот все банальные вещи про то, что Навального лучше зарегистрировать и дать возможность поучаствовать. Пусть проиграет, нежели вот так, как сейчас.

— А ты не исключаешь вариант, что он может выиграть?

— Не исключаю.

— Исключаешь?

— Не исключаю.

— Не исключаешь?

— Я не исключаю этот вариант, но сомневаюсь сильно в этом. Ну, он же не очень-то, я думаю он совсем не популярный человек.

— Ты думаешь?

— Да.

— Ты жалеешь об этом?

— Нет, я об этом не жалею. Я об этом не жалею. Я рад, что на этого человека трезво смотрит Русская православная церковь.

— А как на него смотрит Русская православная церковь?

— Молятся за него.

— Ну, церковь за всех молится.

— Вот. Включая Навального. И замечательно.

— А кто конкретно молится за Навального и где было официальное по этому поводу утверждение?

— А по поводу тебя, где официальное утверждение, что за тебя молятся?

— А за меня никто не молится.

— С чего ты взял? А ты крещёный человек?

— Я крещёный, когда вы ещё не родились все.

— И что?

— Ну так, Господи, зачем за меня молиться-то? Господь сам управит, без вас. Не переживайте.

— Обращаемся, молимся.

— Да молитесь-молитесь за меня.

— За всех.

— За всех молитесь и за Навального тоже молитесь. Нет, я, собственно говоря, честно, ты говоришь просто церковь молится, утверждаешь что-то от имени церкви. И я поэтому тебя спрашиваю. А где официальное какое-то распоряжение-то?

— Мне не нужно этих официальных распоряжений и заявлений.

— Значит, это не церковь молится, а какие-то люди в церкви молятся.

 Если люди не формулируют, что это за Алексея Навального или раба Божьего Алексия, это не значит, что не молятся. Молятся-то за всех крещённых, правильно? Да тем более там Лёша сам недавно сказал, что он православный человек.

— Алексей Анатольевич?

— Да-да.

— А он для вас Лёша, да?

— Он для меня Лёша.

— Вы хорошо с ним знакомы?

— Мы с ним вообще не знакомы.

— А почему он для тебя Лёша?

— Ну, я так чувствую. Мне кажется, что он такой свойский.

— Классный?

— Мне как политик, как медийщик не интересен, не симпатичен. Ну, просто, можно же. Почему нужно человека обязательно так зажимать?

— Да можно-можно. Смотри. Ты начинаешь сразу же оправдываться.

— Не за себя. Я говорю, можно человеку участвовать в политике и нужно, если есть электорат. И это все глупость и позор. Не знаю, любой пресс, связанный с регистрациями и чем-то ещё.

— Извержение из сана отца Андрея Кураева нормально или нет? Или можно все-таки было и позволить, сан-то не очень значительный.

— Ну, трагедия, разумеется. Ничего хорошего и радостного для меня в этом нет.

— Ну, правильно патриарх поступил или неправильно?

— А сейчас же патриарх с мораторием. Ты слышал всю эту историю?

— Нет. Да это все, так сказать, весь этот византинизм оставьте для Чистого переулка. Я тебя спрашиваю конкретно. Патриарх подтвердил решение Церковного суда о лишении сана. Правильно лишили сана протодиакона Андрея Кураева или нет?

Также на russian.rt.com Патриарх Кирилл утвердил лишение протодиакона Кураева сана, но ввёл мораторий на вступление решения в силу

— Судебный процесс выглядел странно и неубедительно, с моей точки зрения. То, что патриарх, на мой взгляд, просто терпел этого человека очень долго, а он действительно использовал разные выражения, мне сказали, мат нельзя, в отношении церкви.

— Ну, он матом-то не говорил.

— Ну, церковь...

— Ну, это же не мат.

— Можно сказать, что это не мат.

— Нет, сейчас по закону это мат. А с точки зрения церковнославянского языка-то.

— С точки зрения церковнославянского... Ну, понятно, что какое это впечатление произведёт. Я думаю, что терпел, и сейчас мне, в общем-то, радостны эти моратории в том числе. Пускай-пускай побудет.

— То есть вот византийское решение такое, типа и так, и сяк, да, тебе нравится?

— Лучше, чем...

— Вот это же и есть ровно то, что ты сейчас цитировал из послания Господа Лаодикийской церкви.

— Лучше, чем запрет, такой, как сказать...

— Вот был бы холодный или горячий, а тут вот тёпленький. То есть, с одной стороны, и так, и мораторий.

— Ну, пока жив человек, не отчаивайся в нём.

— Так тогда и не подтверждай решение суда.

— В то же время надо что-то делать.

— Просто ничего.

— Странно. Люди нервничают, паства ждет.

— Вот видишь. Ты тоже, когда надо – Федосеева, а когда надо – Шукшина. То есть, когда ты про Путечку, ты, пожалуйста, Навальному всё разреши. А когда про патриарха своего — правильно батюшка всё сделал, владыка Святейший.

— У меня есть вопросы к патриарху.

— Какие?

— ФСО.

— Так. То есть тебе не нравится, что патриарха охраняют ФСО-шники.

— Мне не нравится, что у меня дистанция с патриархом, с моим патриархом.

— А вот такие сумасшедшие, как ты и твои дружки-навальнята, набросятся на патриарха с камнями или ножами и убьют нашего Святейшего владыку. Что будешь делать?

— Ну, Сысоева убили. Ну, на любого могут наброситься. Почему...Необходимо.

— Чем патриарх лучше, да, ты хочешь сказать, чем отец  Сысоев?

— Я хочу сказать, что я хочу иметь доступ к своему патриарху, более короткую дистанцию. Взять благословение и что-то спросить.

— Значит, Святейший, уберите ФСО-шников поганых, которые ещё ходят во всех этих нарядах, облачениях в праздник. Что ещё в патриархе плохо?

— Мне не нравится то, что нельзя...Слишком много, наверное, всё-таки такой около и прогосударственной риторики. Не то, что бы изобилует его речь этим, но мне кажется, что это чрезмерно и мне кажется, что это в общем-то, людей отталкивает. Я говорю это как человек, который за патриарха искренне молится в церкви, и я его, разумеется, считаю отцом церкви, я к нему отношусь почтительно и прочее. Искренне. Но это мне кажется неполезным для церкви.

— А как должен был бы вести себя идеальный предстоятель, с твоей точки зрения?

— Он должен быть таким транспарентным, открытым, легче...

— Я сейчас как Путин. Все эти трансформеры, трансгендеры, транспарентность. Я даже не понимаю, что вы имеете в виду.

— Чуть больше открытости, возможности задать вопрос. Вот я был на молодёжном форуме — не мог задать вопрос патриарху.

— Безобразие. Пришел в Манеж, да, где это все было?

— Не помню, где это все было. На ВДНХ.

— На ВДНХ. В новом павильоне. Тянешь руку - а тебе говорят: «Мужчина, сядьте», да?

— Да-да. Типа того.

— Кошмар.

— Нет. Там просто согласованные заранее вопросы. Я опять же понимаю, для чего, почему, просто мне лично...

— А для чего? Почему?

— Ну, это ответственная должность, многомиллионная паства. Нужно всё очень выверять.

— Ты считаешь многомиллионная паства или всего трехмиллионная паства?

— Многомиллионная. Если мы говорим о тех, кто воцерковлен и регулярно в церкви, живет жизнью церкви, наверное, это ближе к тому, что ты говоришь.

— Нет. Три миллиона — это, как известно, люди, которые приходят только на Пасху.

— Да.

  • © RT

— А люди, которые приходят на воскресную литургию — их, по-моему, там 800 тысяч.

— Как...

— Как считать? Не знаю.

— Я тоже. Мы же ездим по стране — вот Екатеринбург, Владивосток, Север. Я вижу какое-то количество людей, верующий, неравнодушных к жизни церкви...

— Много верующих людей в России?

— Верующих — да. Церковных...

— Можно ли быть одновременно... Вернее так. Можно ли быть верующим, но не воцерковленным?

— Во Христа?

— Ну да.

— Абсурд. Абсурд и просто невежество. Если ты верующий во Христа и не церковный человек, ты ничего не понимаешь.

— Значит, это неверующие люди.

— Как говорил владыка Иларион: «Неполноценно верующий».

— Я не знаю.

— Ну, какое-то избирательное христианство. Я не понимаю, что это такое. Как можно говорить, что ты веришь во Христа, как в Бога, и просто наплевать на то, что он конкретно призвал людей в церковь, призвал их участвовать в таинстве причастия и прочее-прочее? Поэтому, думаю, что, скорее, люди, которые этим вопросом всерьёз не занимаются, но во что-то верят и как-то вот «Господи, помоги» — не больше.

Я думаю, что это проблема, потому что, когда я начал воцерковляться, мне было очень и остаётся очень, по-настоящему интересно, как ты писал в нашей переписке: «Литургия — главное таинство». Я согласен. Причастие — это всё, это действительно главное, это действительно океан, в котором можно очень много находить для себя. Это искренне интересно, я стал этим делиться со своими друзьями и по универу, которые тоже потихоньку к церкви приобщаются. И это не противоречит свободе мысли, свободе творчества, не знаю, но человек движется ко Спасению в то же время, потому что он понимает, зачем он в принципе существует.

— Почему ты говоришь, что хочешь быть внутри церкви, а при этом ты не идешь не в Московскую Духовную Академию, а идёшь, прости Господи, во ВГИК поганый?

— Нет необходимости идти в церковь, имея в виду сан, например, потенциальный. Мне кажется, что очень важно, что я, двадцатичетырехлетний, значит, паренёк, могу говорить о церкви так же увлечённо, как отец Алексей Уминский, например. Это полезнее сейчас. Да и всегда.

— То есть полезнее быть православным блогером, чем православным священником? Кто мне звонит в прямой эфир? Глупые люди.

— Что за безобразие. Владимир Романович?

— Нет. Было бы классно. Нет Святейший патриарх. То есть ты считаешь, повторяю вопрос, что сейчас быть православным блогером важнее, чем православным священником?

— Я не знаю. Не знаю, важнее ли это. Я говорю про себя. Для меня я убеждён, что важнее и эффективнее быть просто студентом, который увлечён.

— Ну, ты не будешь просто студентом вечно. Тебе уже 24 года. Это вы в своем инфантильном времени по-прежнему двадцатичетырехлетнего мужика называете двадцатичетырехлетним пареньком.

— Так.

— Хотя вот посмотри на себя в телевизор. Ты уже выглядишь не как паренек.

— Да.

— Да. Обязательно. Но тем не менее. Почему ты считаешь, что брать интервью у писателя Архангельского более значимо сейчас, чем быть хорошим пастырем, к которому потянутся тысячи умных, молодых людей?

Также на russian.rt.com «Для людей, особенно молодых, церковь — незнакомый мир»: как православные священники покоряют интернет

— Я опять же говорю про свой выбор. Мне не хочется. Конечно, мирянин — это свободнее, чем клирик. Я говорю просто про то, что я себе принадлежу. Я могу жить, где хочу. Священника могут перевести, вот у нас в Жуковском новый благочинный, из Павлова Посада перевели, хотя 20 лет там служил. Ну, вот принадлежать самому себе я могу сейчас в своем нынешнем статусе. Не хотелось бы это в ближайшей перспективе менять, хотя, конечно, не исключаю, что это случится однажды.

— Как тебе с Борисом Корчевниковым?

— Замечательно, потому что я могу делать YouTube-проект, на котором я говорю всё, что я хочу. 

— Как вы с Борей договорились, что ты будешь делать этот YouTube-проект?

— Спокойно.

— Ты к нему подошел и сказал: «Борь, я хочу делать проект такой». Как он вообще, как начальник? Расскажи.

— Мне интересно его слушать. Мне интересно за ним идти. Просто интересно, как он видит церковь, какие у него о ней впечатления. Мне кажется, они очень такие не шаблонные.

— А какие у него впечатления?

— Вот он рассказывал о том, что он воцерковился, стоя в очереди к мощам Блаженной Матроны. Вдруг в какой-то момент понял...

— А зачем он туда стоял, если он не был воцерковлен?

— Какая-то привела знакомая девушка. Как-то так это было, по-моему. Вот. Но опять же не значит, что ты воцерковленный, если ты стоишь к мощам. Ты думаешь, они все воцерковленные люди?

— Нет, я ничего не думаю.

— Да, это представление о святых как о богах, я думаю, преимущественно поэтому. Стоял, и вдруг в какой-то момент, что здесь всё и обо всем, все ответы. Просто вот ощутил. Вот так он сам пришел в церковь. И это ощущение было близко моему ощущению прихода в церковь. И у него немало такого, что о церкви свидетельствует, как о чем-то...

— Ну, тебе, так сказать, алаверды к вопросу об RT. Ты же понимаешь, что Борю все ненавидят?

— Да. Я не знаю, насколько все...

— Ну, все люди, которые формулируют эту ненависть, скажем так, потому что большинству людей вообще наплевать и на Борю, и на тебя, и на меня.

— Бориса как и церковь, да.

— Нет. Нет. Нет. Не надо отождествлять Бориса Корчевникова с церковью. Нет, церковь все-таки гораздо более сложный организм, чем Борис Корчевников, несмотря на то, что в нем триллион, так сказать, клеток. Просто Борис, так сказать, явно является таким сосредоточением вот этой интеллигентской ненависти.

— Ты знаком с ним?

— Да. Я знаком с ним ещё до того момента был, когда он воцерковился. Мы же работали, я же работал на НТВ.

— Точно.

— Вот. И как тебе живётся в этом мире и работается с человеком, которого ненавидит всё твоё окружение?

— Для меня это о церкви, как бы ты ни говорил. Вот я приехал в Екатеринбург с этим набалдашником «Спаса» и то же самое ощутил на себе. Это было очень такой любопытный опыт. Я к этому готов. Христос обо всем предупредил, об этой ненависти.

— То есть ты считаешь, что это к тебе как к праведнику что ли относится, а не как к представителю корпорации, которая ест на золотое в стране, в которой люди голодают?

— Что за штампы?

— Я задаю вопрос зрителей.

— Я думаю, что это меня характеризует как мое отношение к этому. Как вас будут гнать и прочее, это нормально.

— То есть ты просто придумал для себя такую защитную реакцию, да?

— Да почему?

— Ты считаешь, что тебя гонят как праведникада? С набалдашником «Спаса». Вот такого в кроссовках Nike Air?

— В основном, претензии, они не только к какому-то золоту. Они дальше и к самому Христу, каким-то заповедям.

— Ты правда считаешь, что есть какие-то претензии к Христу?

— Все, с кем я разговариваю, они либо не знают, либо есть претензии.

— А какие претензии ко Христу? Расскажи, пожалуйста.

— «Я не просил за меня умирать», — сказал один человек мне. Я не просил за меня умирать. Нафига это делать?

— Ты не мог его попросить в принципе.

— Да. Как я и сказал: «Не мог его попросить». Одна из претензий.

— Хорошо. Ну это уже чудовищная интеллектуальная работа проделана твоим оппонентом. Вряд ли они в основном думают про это. Я сомневаюсь, что кто-то с тобой обсуждал детали Нагорной проповеди, правда, или заповеди блаженств?

— Мало кто. Мало кто.

— Вот. Соответственно, претензии все же не к четырём евангелистам и даже не к последовавшему за ними Апостолу Павлу, а, наверное, все-таки к тем людям, которые олицетворяют собой православную церковь сейчас, в современной России. К святейшему патриарху, к правящим архиереям, к попам благочинным, о которых ты говоришь несчастных, которых из Орехово-Зуево перевели.

— Из Павлова Посада.

— В Жуковский из Павлова Посада. Наверное, все же в этом. И, наверное, у людей претензии ровно такие, как у тебя, к Святейшему патриарху, когда ты говоришь про ФСО. Люди смотрят на эти «Мерседесы». Сейчас, правда, с мерседесов, как в Администрации определили пересадить на «Дженезисы». Всех пересадили на «Дженезисы», корейские машины.

— Про «Мерседесы» и «Дженезисы» я не говорил, не знаю. Может быть, это и нормально.

— А нормально?

— Может быть и да. А почему нужно на велосипеде?

— А я не знаю. Ты говоришь: «Я хочу быть ближе к патриарху». Тебе какая модель патриарх ближе: патриарха Кирилла, окруженного ФСОшниками и ездящего с мигалками по перекрытой трассе или сербского патриарха Павла, который говорил о том, отвечая на вопрос, владыка, почему вы не ездите на машине? — говорил: «Пока последний мой прихожанин не будет ездить на машине, я буду ездить в трамвае». И ездил по Белграду в трамвае. Тебе какая модель ближе?

— Тачки — это атрибут какой-то внешний. Меня же это не отторгает от церкви. Ты с этого ведь начал, что у них претензии к церкви у меня вопросы есть к патриарху, есть одобрение, есть согласие.

— Я тебя спросил не про нашего патриарха. Я тебя спросил: «Какой из них тебе ближе?» Лично тебе.

— Не знаю. Нет ответа.

— Ну как это не знаю? Ты умный мальчик. Делаешь видеоконтент.

— Делаешь вид, что умный. Вот ты можешь ответить, какой тебе ближе?

— Конечно. Патриарх Павел мне ближе по модели поведения, но по... Да нет, он мне и по риторике ближе. Я вот хотел сейчас сказать, что патриарх Павел был человеком, который оправдывал войну, сербско-хорватскую войну и так далее и был естественно на стороне сербов. А на какой, можно подумать, стороне он должен был быть? Но он как раз был горячим, поэтому и оправдывал, а патриарх Кирилл просто тёплый.

— По части проповедей мне очень понравилось в пандемию про Марию Египетскую и прочее. «Сколько лет я вас звал в храмы, а теперь воздержитесь от посещения. Меня это тронуло». Думаю, это здорово и достойно. То есть способен на такие проповеди. Если мы говорим о машинах, повторюсь, не принципиально.

— Все равно пусть ездят на своем «Мерседесе», пусть ради этого перекрывают трассы.

— Я не думаю, что это какая-то особая проблема.

— Ты думаешь, что народ не беспокоит?

— Меня беспокоит, что народ не беспокоит в принципе Христос.

— Ты считаешь, что человек, который ездит по перекрытому шоссе может представлять веру, основатель которой говорил, что «богатый не пройдет сквозь игольное ушко»?

— Да.

— Каким образом?

— Христос, помнишь, заходил однажды в некое помещение. То ли в синагогу, то ли куда-то. Тоже не подпускали к нему. Раз один из фрагментов Евангелия выдает, что его ученики нормальные люди, не ФСОшники, просто люди неравнодушные, близкие, не давали подойти. В принципе эта модель существует такого определенного ограничения. Почему нет? В этом смысле подражание Христу — оно может быть выражено и в машинах, и в перекрытии трасс. Является ли это чем-то...

— Обычно вот как раз церковные лицемеры так говорят. Вот Христу же помните, как ноги мыли чем, когда ему ноги мыли маслом и какой-то из учеников сказал: «Как же так, Господь, маслом».

— Волосы только, да.

— Да. А он сказал: «Я-то, может, последний раз с вами».

— Кстати, вот ты сейчас сказал ноги. По матчасти. Просто знайте, дорогие зрители, что Антон, судя и говоря о церкви и о христианстве, вы с Бояковым, блин, обсуждали «прилепится жена к мужу» и на этом фоне обсуждали дискриминацию женщин в церкви. А там прилепится к жене человек, понимаешь?

— Муж. Да. Ну так это Бояков говорил. Я же тут не причем.

— Ты это поддержал и развивал. Я это помню. И такой думаю: блин.

— Нет. У меня вообще все очень плохо с матчастью. Я, во-первых, пожилой человек, я ничего не помню.

— Так, может, с церковью также. Твое преподавание в одном из ВУЗов, связанных с церковью — это ещё не говорит, что ты очень уж понимаешь.

— Я вообще ничего не понимаю. Я задаю вопросы. Ты же понимаешь. Это вы претендуете. Я-то работаю на RT. Я не работаю на «Спасе», не веду православные блоги.

— Нет. Ты очень много на что претендуешь, я могу нашу переписку зачитывать.

— Нет, не надо зачитывать нашу переписку, она все-таки личная в некотором смысле а во-вторых, это переписка, которая была сколько-то лет назад, а то зрители подумают, что эта переписка была сегодня, когда тебя звали в гости. Нет же. Эта переписка была много лет назад.

— Года полтора назад она была.

— За эти годы что-то. Ну, наверное, я не помню. За это время что-то изменилось, это во-первых. Во-вторых, ее раз повторяю, я ни на что не претендую. Я задаю вопросы. У меня есть какое-то свое мнение. Оно совершенно не означает, что оно справедливо. Кроме всего прочего, у меня, наверное, есть какие-то личные претензии к вашей корпорации. Не знаю, к вашей корпорации или к корпорации не вашей. Ты же не являешься ее частью, корпорации, или являешься?

— Вслед за владыкой Тихоном я уже могу, наверное, себе позволить сказать про формулировку «корпорация». Это просто как РПЦ. Мне это не нравится, но я понимаю, о чём речь и могу это употребить в речи, да. Но, конечно, я говорю, в первую очередь, о духовном организме, о теле Христовом и прочее-прочее. Вот об этом и я это очень много вижу на приходах, в общении со священниками. Этого так много и настолько больше, чем каких-то высказываний, о которых ты говорил, Смирнова, царствие ему небесное или ещё каких-то спорных, владыки Илариона, что мне кажется, блин, ребят, вы вообще не на то смотрите. В нашей программе мы обо всём говорим и об этом тоже, об этих высказываниях.

— А на что надо смотреть-то? Вот ты говоришь: «Вы неправильно смотрите». Вы смотрите, люди смотрят на то, что им показывают. Христос тоже ваш говорил, что какие-то простые вещи, которые люди могут ассоциировать с собой, со своей жизнью.

— Уже не рискуешь цитировать, да? И правильно делаешь. Христос говорил о том, что «слушайте их, но не поступайте по их делам». Правильно?

— Христос много чего говорил, и Христос много чего делал.

— Нет, ну вот иерархов слушайте, если ты с чем-то не согласен или знаешь, что он лицемер, слушай, но не поступай по его.

— А зачем слушать-то?

— Затем, что вещи-то он говорит чаще правильные, хорошие, добрые, меняющие людей. Евангелие же меняет по-настоящему. Вот я на себе это опробовал, испытал. Я понял, что воздержание, допустим, от секса вне брака — это очень крутая вещь и полезная для...

— То есть ты сексом не занимаешься?

— Я сексом не занимаюсь.

— Почему?

— Уже какое-то время.

— Какое?

— Ну, какое-то. Летоисчисляется, думаю, годами, может быть.

— Господи, бедный мальчик. И как тебе?

— Нормально.

— Нормально?

— Да.

— Нет спермотоксикоза?

— Смотри. Тут ситуация в чем. Я как раз, занимаясь сексом, понимал и чувствовал, что я как-то подворовываю у чего-то настоящего, что может быть у человека. И я понимаю, что брак — это оно и есть. И это просто ответственность за человека, а не такое пользовательское отношение, потребительское. Поэтому физиологические вещи есть. Любому молодому парню это понятно и прочее. Но я понимаю, что я хуже себя чувствую, когда я просто веду такой образ жизни.

— Может, у тебя просто какие-то психологические проблемы?

— Возможно. Я допускаю это.

— Ты не пробовал просто пойти не в церковь, а к психологу?

— Да всякого хватало у меня в жизни.

— Ну...?

— Ну что? Всё в порядке, всё нормально. А психологические проблемы с чем связаны?

— А я не знаю. Я ещё раз говорю. Я же ничего не утверждаю.

— Ну, ты-то в ответ на что, как я подхожу к женщине, к браку, к сексу.

— Я понял, что «я краду что-то у кого-то» — ну, вот это вот всё.

— Я просто по себе чувствую, что это как-то...Есть же вероятность. Что случилось?

— Ужасно. Костюмы из ЦУМа пахнут как собаки.

— Да? Есть же вероятность, что девушка забеременеет, если ты с ней спишь? При всех, ну, есть.

— Не знаю. Пользуйся презервативом.

— И с презервативом есть вероятность.

— Какая, прости, пожалуйста? Ну какая? Порвется презерватив?

— Порвётся. Ещё чего-нибудь.

— А что ещё чего-нибудь?

— Ну, порвется. Тебе недостаточно? Ну просто во есть же. Стоп. Ну есть эта вероятность? Слетит, порвется.

— Она очень незначительная.

— Но она есть.

— И что дальше?

— Вот беременеет она. Я хочу этого или нет? Ну честно. Чем эта логика тебе? Мне кажется, что это очень трезвый и ответственный подход просто. Вот беременеет конкретно вот эта девушка. Ты как на это отреагируешь?

  • © RT

— Это как Господь тебе пошлёт уж. А вот беременеет эта конкретная девушка. Ты задаешь абсолютно пользовательский вопрос. Я хочу этого или нет? Ты не отдаешься, так сказать, в руки Господа.

— Если она беременеет, и я не хочу...

— Если гондон порвался, это значит, кому-то нужно, как звезды, зажигающиеся в небе.

— Ну, если ты к этому ведешь, если ты провоцируешь к тому, чтобы он порвался.

— Нет. Это не ты провоцируешь.

— А считаю, что. Нет, если уж это случилось, просто неси ответственность.

— Ну, так неси.

— Если ты грешишь, будь готов к тому, что дальше сложишь то, что тебе не очень нравится.

— То есть ты считаешь, что это грех ужасный, да?

— Что именно?

— Господи. Операторы с перепуга падают после такого разговора.

— Что грех? Что грех?

— Что гондон порвался и девушка забеременела.

— Грех — спать вне брака.

— Грех — спать вне брака.

— Да. Ну, конечно. Ну а как, Антон?

— Я вообще не знаю. Я старый, пожилой человек. Я спал и так, и сяк. Теперь я сплю с собаками и тоже мне кажется, это зоофилия.

— Да. Это, конечно, так. Я это на себе почувствовал. Я это не пропагандирую, не говорю, что это так уж необходимо. Если человек не чувствует, что есть какая-то в этом проблема, то пусть делает, что хочет.

— Пусть делает что хочет или все-таки мы осуждаем это? Ты осуждаешь?

— Пусть делает, что хочет вслед за Апостолом Павлом.

— Ты осуждаешь других людей?

— «Всё позволительно, но не всё полезно», — сказал Апостол Павел, то есть делать можно всё, что хочешь. Я стараюсь не осуждать других людей, но, разумеется, осуждаю, как и тебя за то, что тогда не пришел на «Спас» к нам, я осудил, прости.

— Осудил?

— Да.

— Пожалуйста, это самое. Прости меня, пожалуйста, что я не пришел на телеканал «Спас».

— С Благовещением, кстати.

— Да. Благословенна ты в женах.

— Ты постишься?

— Я?

— Да.

— С какого перепугу?

— Ты же православный.

— Я?

— Да. Ты мне писал так в «Фейсбуке».

— Я не пощусь. Я и так много мучаюсь, чтобы ещё поститься. Ты же тоже вот не постишься и лицемерно, лживо хихикаешь и жрёшь шоколадки.

— Это как жена прилепится к мужу у тебя. Ты разберись в матчасти.

— Половину молочной шоколадки.

— Четверть.

— Мне сейчас говорят половину. Он сожрал половину молочной шоколадки.

— Что ты врёшь? Кто там? Владимир?

— Владимир, да.

— Мы разберёмся с вами после эфира, ребят. Какую половину? Вообще это неважно, сколько я съел. Мог всю, мог две, мог три.

— Можно не поститься?

— Иоанна Златоуста можно почитать.

— Иоанна Златоуста — это сейчас будет проповедь на Пасху.

— Да. Ну говорят же об этом.

— Постившиеся и не постившиеся.

— Да. Ребята, разберитесь в том, что действительно важно в пост. Разумеется, и от еды хорошо бы воздерживаться.

— Навсегда.

— И я это делаю, но приехал к вам на эфир голодный.

— Странник. Путник ты. Ну, покормили бы тебя. Сказал бы.

— Чем бы меня покормили? Мне сказали просто ничего нет. Сушечки нет, печеньки нет, блин.

— Господи, какие мрази. Жадные твари.

— Вот он RT. А на что тратятся деньги?

— На что? У нас восемь каналов.

— На «Спасе», кстати, есть сушечки.

— Ну, правильно, потому что у вас один канал, а бюджет всего РПЦ. А у нас восемь каналов на всю Латинскую Америку, на Германию, на Францию, на Великобританию и Соединённые Штаты.

— Бюджет РПЦ сравниваешь с бюджетом RT?

— Я не знаю, какой бюджет у РПЦ.

— Я тоже не знаю.

— Я думаю, что больше, чем всё-таки RT.

— Думаешь?

— Я уверен в этом, потому что я знаю бюджет RT, он опубликован. И понимаю, какое количество всего находится в управлении Русской православной церкви, и уверен, что бюджет РПЦ больше, конечно. Даже больше, чем у Первого канала.

— Ну, много кто ещё в чём уверен по поводу тебя и твоей искренности, например, в RT работая.

— Ну, да. Это мне плевать. Я же ещё раз говорю, если мне принесут бумажки и скажут: «Вот, посмотри бюджет» — я поверю в эти бумажки. Ты же говоришь: «Я не знаю бюджет». Я тоже не знаю, но уверен, что это так. Если меня переубедят, я переубежусь, я вообще обманываться рад.

— Придёшь к нам на канал, кстати?

— На какой?

— На YouTube-канал.

— На YouTube-канал — да.

— Приходи.

— Подписывайтесь на канал «Серафим», пожалуйста, золотые крыла. Скажи, пожалуйста, всё-таки, как ты видишь свое будущее ближайшие 10 лет?

— Во вторник меня, возможно, заберут в армию.

— Нет.

— Меня вообще, как человека это сломает.

— Господь управит.

— Ты служил? Я почему спрашиваю. Меняет это человека?

— Нет. Я учился в институте.

— В литинституте, да? Может, это меня поменяет так, что что рассуждать. Как бы я хотел...

— А ты бы не хотел служить в армии?

— Это одна из претензий к Путину, если угодно. Вот почему...

— Почему не к Ельцину? Почему не к Горбачёву? При всех забирали в армию.

— Пускай. Вот претензия к государству. Вот почему меня необходимо забирать? Учусь, работаю, налоги плачу. Почему меня необходимо вырывать из этой среды и куда-то бросать?

— Ну кто-то же должен служить в армии.

— Ну, проф. армия не вариант? Контракт и прочее?

— Нет. Потому что это дорого и бессмысленно. Почему в Израиле все должны служить, а ты не должен? Годик отдать Родине. Сколько ты в себе нового откроешь.

— Как Лёша Навальный в тюрьме, да?

— Я не знаю. Я, кстати, понимаешь, в чем проблема? Разница между тобой и Алексеем в том, что Алексей — лицемерное чмо. А ты искренне веришь в Бога. Собственно, это, знаешь, как Шаламов писал, что в тюрьме не ломались только священники. Алексей Анатольевич взрослый человек, умеющий считать деньги людей.

— Ну, это что-то как про бюджет РПЦ. Правильно, вот просто на твоих ощущениях

— Да я сейчас тоже, я тоже как Алексей Анатольевич, я тоже лицемерное. чмо. А ты как бы искренний, молодой, так сказать, пылающий Серафим шестикрылый. Так что, может, тебе и служба в армии пойдёт на пользу? Но нет, ты не хочешь.

— Не хочу, но тем не менее, если заберут — пойду. Не ищу каких-то уловок.

— Не ищешь? Не косишь? Не пытаешься занести $5 тысяч?

— Нет.

— Почему?

— Блин, наверное, говорить опять же о каком-то правильном и добром конструктивном, созидательном поведении — это тоже скучно бывает. Действительно кажется, что это лжесвидетельство и фальшь — получить военник, когда ты не служил или будет написано не то, что соответствует действительности. Какой-нибудь обнаружат диагноз, которого у тебя нет. Ну, кажется каким-то это, на мой взгляд, если я говорю открыто о Христе и со «Спаса», и с YouTube-канала, и, в общем, пытаюсь как-то свою жизнь выстраивать по этому поводу и воздерживаюсь, как мы уже выяснили, то что делать-то с армией?

— Дрочишь хоть?

— Стараюсь воздерживаться от этого.

— Нет-нет да и да.

— Нет-нет да и нет. Всё в порядке. Это тоже грех, кстати.

— Да. Ужас.

— Да. Как и мужеложство. В том же, через запятую это грех у Апостола Павла.

— Я это самое. У меня к Апостолу Павлу нет никаких вопросов.

— Почему?

— Потому что я ему их никогда не задавал.

— У тебя нет ощущения. Он говорит: «Не обманывайтесь». Антон, не обманывайтесь.

— Да у меня нет ощущения вообще никакого по этому поводу. Я в отличие от тебя прожил много периодов ухода и возврата и совершенно смирился со всем этим процессом ухода и возврата. И я перестал себя мучать. В конце концов жизнь сама тебя управит так, что тебе не нужно будет заниматься ни сексом, ни дрочить, ничего. Замечательно будешь себя чувствовать.

— Я и сейчас замечательно и свободно.

— Сейчас ещё нет. Ты поймешь ты доживи до моих лет, поймёшь, как...

—  Вот ты как Алексей Анатольевич. Несвободно, нет.

— Я ужасно. Нет-нет-нет. Я же тебе говорю. Я лицемерная, циничная обезьяна.

— Да. Я себя свободно и хорошо чувствую в церкви.

— Ну и замечательно. Я же не против. Но у меня, как у лицемерной циничной обезьяны, нету никаких вопросов к Апостолу Павлу. Апостол Павел пусть себе вопросы задаёт и себе на эти вопросы отвечает, как он, так сказать, мзду у простых людей, убивая их и пытая, забирал. Вот пусть Апостол Павел про это лучше несет ответственность перед Господом.

— Он же покаялся.

— Так и все покаялись. И я тоже покаялся.

— Покаешься, да?

— Ну, откуда ты знаешь, как он покаялся? Ты же говоришь там — это сказано, то — тут сказано. Я говорю, что у меня нет по этому поводу никаких... Я просто как социальный человек не...

— Ну, к Богу есть вопросы?

— Нет.

— Он говорит: «Не ложись с мужчиной, как с женщиной. Это мерзко перед Богом».

— Бог такого не говорит.

— Говорит пророк. Ибо это мерзко перед Богом.

— Говорит пророк.

— Ну, это относится к Богу или это тоже можно относить?

  Я не знаю, к кому это относится.

— «Всё писание богодухновенно» нам же говорят, нет?

— Ну, как бы я ещё раз говорю. Где-то Христос...

— Я с тобой это обсуждаю, потому что ты говорил, что ты православный. Только поэтому.

— Где-то Христос что-то такое говорит?

— Христос не говорит и о наркотиках, и о много чем ещё не говорит.

— Вот, все, что Христос не запрещает, значит, все Христос разрешает.

— Так Апостол Павел сказал то же самое. «Всё мне позволительно, но не всё полезно». Что не полезное он рассказал.

— Ну так отлично. У вас есть какие-то близкие отношения с апостолом Павлом. У меня нет с Апостолом Павлом никаких отношений. И я, в общем, научился как-то на это на всё не обращать внимания. Я не являюсь православным блогером. Я не хожу на исповеди, не подставляю своим, так сказать, непристойным поведением и открытой сексуальной ориентацией никаких священников, чтобы никому не прилетело от церковного начальства, которое, безусловно, гораздо лучше всё знает про Христа и Апостола Павла, чем такие ничтожные создания, как я. Я с этим смирился, никаких по этому поводу мучений давно не испытываю вообще. Я считаю, что всё-таки должны испытывать люди мучения, у которых вместо пачки писем от невинно мучимых и голодающих сограждан, стоят правительственные телефоны на столе. Я думаю, что вот эти люди должны мучиться, а не я.

— Нет. Это степень разная.

— Ещё раз говорю. У меня нет претензий к людям, у которых стоят правительственные телефоны. Я бы тоже не отказался от правительственного телефона. У меня его просто нет, я не заслужил. А они заслужили. Поэтому они люди заслуженные и имеют право про Апостола Павла рассуждать, и про душу мою, и про грехи, поэтому я стараюсь...

— А про телефоны это точно, да?

— А что точно?

— Ты может сейчас разрушишь мой...

— В смысле?

— Я не знаю про правительственные телефоны.

— Ну, ты что, не был в кабинете ни у одного председателя отдела что ли? Ни у одного какого-нибудь председателя отдела внешних церковных связей не был в кабинете?

— Я не видел телефонов.

— Нет? Можешь посмотреть любое видео оттуда, из этого кабинета. Ты все увидишь. Там будет АТС-1 стоять, АТС-2.

— Конечно, очень странные рассуждения. Блин, я такой, как... Короче. Не делай ни то, ни другое, правильно?

— Да я ещё раз говорю. Я же не спорю. Я честно признаюсь: я лицемерный педераст старый. То есть я как бы я не претендую на то, чтобы быть вашим проповедником, вашим пастырем, я не иду в церковь, я не говорю — «посмотрите на меня, как я делаю». Я не грешу. Я не ем шоколадку. Рыбные котлетки ем только в Вербное воскресенье. Ничего подобного я не делаю.

— Сегодня тоже рыбные можно котлеточки, кстати.

— Ну, конечно, сегодня же Благовещение. Вот. Так ты не ответил. Тебя не забрали в армию, и никто тебя не заберет в армию ты верно служишь кровавому режиму на своем «Спасе». Ты нам нужнее. Тебе даже дадут там капитаньи погоны, наверное.

— Пока не идёт к этому.

— Ну, дадут-дадут. Ты просил, кстати? Вот ходил к Борису, например, и говорил: «Борь, помоги?»

— Да нет, конечно.

— Почему?

— Да что это такое вообще «помоги»?

— Почему? Никто бы тебя не это самое, не заставил подложно делать какой-то диагноз. Может, позвонили бы просто какому-нибудь главкому и все.

— Нет. Хрень это какая-то.

— Хрень?

— Да. Обращаться за помощью, чтобы я не служил — я не знаю. Есть же просто, как сказать, есть музыкальные войска, например, какие-то. Военный оркестр, что-то такое.

— А ты умеешь в оркестре?

— Да. Умею.

— А что ты умеешь?

— Фортепиано, я пою.

— Там нет фортепиано.

— Хочешь спою?

— Давай.

— Ну, я музыкант. О море, море, преданным скалам ты ненадолго подаришь прибой. Баритоны нужны в хоре?

— У тебя вокальные способности как у Эмина Агаларова. Он тоже любит эту песню Муслима Магомедовича.

— Да, я знаю. Он поет её очень средненько.

— Тем не менее 10 лет ближайшие.

— Надеюсь, что буду всё интереснее, всё увлекательнее находить язык для разговора о церкви.

— В монастырь не хотел уйти?

— Да всякие мысли были, но таких навязчивых и сколько-нибудь точных, определённых, не было до сих пор. Опять же мне дорого то положение, в котором у я нахожусь, мирское. Пока меня это устраивает.

Хочется просто немножко ухмылку и скепсис в отношении церкви и как института в том числе немножечко поменять на что-то более вдумчивое и посмотреть все-таки в суть вещей.

Есть проблемы. Их очень много, кто спорит, но из-за этого оставлять церковь, не приходить в нее, не искать истины, которая там есть, и, блин, жизни, полная чаша, которая там прилагается — это мне кажется очень-очень грустным явлением.

Поэтому может быть, кто-то и через наш YouTube-канал. И, кстати, уже вот мне пишут люди. Протестант перешёл в православие. Пишет: «Спасибо. Благодарю вашу программу». Или пишет атеист, что он поменял отношение к церкви.

Я тебе уже об этом рассказывал уже сегодня. Короче, много фидбека всякого, который комплементарный в отношении нашей работы и церкви, которая представлена в нашей программе и в моём лице, и в лице наших спикеров. Мы у Улицкой тебя обсуждали, кстати, твою фразу про Меня и то, что церковь идёт якобы куда-то не туда после...значит, «30 лет церковь идет не туда» — вот ты так сказал.

— Это тоже все мое лицемерие, конечно.

— Я не знаю. Мне кажется, строго ты к себе.

— Ой, Господи. Серафим Сашлиев был у нас сегодня в эфире.

Подпишитесь на нас Вконтакте, Одноклассники



Загрузка...



496

Похожие новости
03 мая 2021, 14:25
07 мая 2021, 12:55
05 мая 2021, 10:25
06 мая 2021, 14:55
03 мая 2021, 10:45
05 мая 2021, 00:20

Новости партнеров
 

Выбор дня
08 мая 2021, 00:55
07 мая 2021, 23:05
07 мая 2021, 23:05
08 мая 2021, 00:55
07 мая 2021, 22:10

Новости партнеров
Загрузка...
Загрузка...

СМИ партнеров
 

Новости СМИ

Популярные новости
06 мая 2021, 01:10
02 мая 2021, 00:55
02 мая 2021, 01:50
02 мая 2021, 09:10
05 мая 2021, 06:50
01 мая 2021, 18:30
04 мая 2021, 04:15